Можно ли в суде доказать то, что показания были даны под давлением?

В суде над полицейскими в кировской области свидетели заявили о давлении следователей. как должны были отреагировать суд и прокуратура и что они сделали на самом деле

Можно ли в суде доказать то, что показания были даны под давлением?

В Юрьянском районном суде Кировской области судят двух полицейских, которые, по версии следствия, подкинули наркотики задержанному мужчине.

Во время процесса трое свидетелей заявили, что на них оказывали давление следователи, которые вели дело. Ни Cледственный комитет, ни судья, ни прокуратура не отреагировали на эти заявления: никаких проверок не проводится.

«7×7» узнал, кто и как должен реагировать на сообщения по закону и как это происходит на самом деле.

Кто заявил о давлении

Дело рассматривается с мая 2018 года, сейчас в процессе допрашивают свидетелей со стороны обвинения.

Трое допрошенных указали, что на нужных показаниях якобы настаивали сотрудники Следственного комитета ― замруководителя первого отдела по расследованию особо важных дел в управлении СК по Кировской области Дмитрий Ростовцев и следователь Юрьянского межрайонного следственного отдела Пётр Глухих.

Первым о предполагаемых угрозах следователя Ростовцева в суде сообщил бывший инспектор ГИБДД Александр Старков, который обнаружил спрятанную пачку наркотиков в кармане потерпевшего.

Таксист Денис Батин, который отвозил задержанного мужчину за закладкой и обратно, рассказал о предполагаемом давлении следователя Петра Глухих. Обоих свидетелей якобы просили сказать, что в найденной в такси пачке они видели пакетик серого цвета.

Последним о возможном давлении Глухих и Ростовцева сообщил Андрей Устюжанинов, которого задержали вместе с потерпевшим. Его якобы уговаривали «сдать мента».

Что закон позволял сделать судье и прокурору

Когда в судебном заседании заявляют, что следователь оказывал давление, у председательствующего и гособвинителя есть полномочия, чтобы проверить эту информацию.

Судья

В статье 29 Уголовно-процессуального кодекса России («Полномочия суда») написано, что судья вправе вынести частное определение или постановление, в котором «обращается внимание соответствующих организаций и должностных лиц на нарушения прав и свобод граждан, а также другие нарушения закона, допущенные при производстве дознания, предварительного следствия».

Прокурор

В статье 37 того же кодекса написано, что прокурор от имени государства ведет уголовное преследование во время судопроизводства и надзирает за процессуальной деятельностью органов дознания и органов предварительного следствия.

В приказе Генпрокуратуры «Об организации прокурорского надзора за процессуальной деятельностью органов дознания» говорится, что прокурор «обязан обеспечить надлежащий прокурорский надзор за всесторонностью, полнотой и объективностью производства дознания по уголовным делам».

То есть прокурор может провести проверку, если ему стало известно о потенциальном нарушении закона.

Основанием проверки прокуратуры могут стать обращение гражданина, информация из СМИ, сведения, полученные во время судебного процесса, или материалы, направленные контролирующим органом.

Прокурор направляет материал проверки в следственный орган, чтобы тот дал ему оценку и возбудил или отказал в возбуждении уголовного дела.

Как было на самом деле

После первого сообщения о давлении следователя в деле юрьянских полицейских «7×7» отправил запрос в региональный Следственный комитет, чтобы узнать, проводило ли ведомство проверку по этому факту.

― В период предварительного расследования и до настоящего времени жалоб на действия сотрудников СК со стороны обвиняемых и свидетелей не поступало. Соответственно, доследственных проверок по данному факту не проводилось, ― ответили в следкоме.

На заседании 25 июля 2018 года гособвинитель Виталий Чесноков рассказал, что, возможно, в отношении сотрудников Следственного комитета Дмитрия Ростовцева и Петра Глухих проведут проверку.

Редакция поинтересовалась у региональной прокуратуры, проводится ли такая проверка. В ведомстве ответили, что гособвинители, участвующие в деле, не инициировали проверок в отношении Глухих и Ростовцева. Частных определений от судьи с аналогичными требованиями в прокуратуру не поступало.

В самом суде запрос «7×7», по сути, оставили без ответа.

― В соответствии с п. 2 ст. 10 Закона «О статусе судей в Российской Федерации» судья не обязан давать каких-либо объяснений по существу рассмотренных или находящихся в его производстве дел.

Также принимая во внимание, что производство по уголовному делу в отношении [сотрудников полиции] не окончено, суд не усматривает возможности предоставления запрашиваемой информации, ― говорится в письме за подписью председательствующего судьи Андрея Черных.

Таким образом, ни в одной из структур, которые могут отреагировать на заявления о давлении, не подтвердили, что сообщения трех свидетелей были проверены.

Почему суд и прокуратура не отреагировали на заявления о давлении. Мнение юристов

Опрошенные «7×7» адвокаты и правозащитники согласились, что не реагировать на заявления о давлении нельзя. Кировский адвокат Сергей Носков отметил, что формально каждая из сторон имеет право обратиться с заявлением о проведении проверки.

― При нормальном течении процесса, если свидетель говорит о нарушениях при его допросе, которые фактически содержат признаки состава преступления, прокурор должен инициировать проверку и направить информацию в СК. Все-таки функция прокуратуры ― обеспечивать соблюдение законодательства, а не только поддержание обвинения в суде.

В результате СК проведет проверку и вынесет постановление либо о возбуждении уголовного дела, либо об отказе. Для суда это идеальный вариант для последующей оценки доказательств.

Защитнику тоже никто не мешает по итогу судебного заседания, на котором свидетель говорил о давлении, направить в СК заявление с просьбой провести проверку, но тут уже вопрос, насколько это тактически нужно защите, ― указывает он.

Координатор общественного движения «Русь сидящая» Пётр Курьянов в разговоре с «7×7» объяснил, что суд не может заменить собой орган дознания, потому что проверка по заявлению о том или ином преступлении — дело уполномоченных на то органов.

― Законом предусмотрено, что, если человек делает такое заявление, оно сразу фиксируется в протоколе судебного заседания, ― добавляет он. ― Участвующий прокурор в соответствии с приказом Генеральной прокуратуры рапортом докладывает об этом своему начальству. Отправляет материал по подследственности, ему присылают ответ ― отказ в возбуждении уголовного дела.

Большинство опрошенных редакцией юристов сошлись во мнении, что если проверки в отношении следователя и проводятся, то все равно носят формальный характер.

― Проигнорировать сообщения [о давлении] судья не может, так как это, по сути, сообщение о преступлении. Другое дело, что свидетель редко категорично настаивает на том, что на него оказывалось давление.

Обычно на вопрос судьи «В чем выражалось это давление?» свидетель говорит ерунду. Редко кто говорит конкретно, что его запугивали или били. Чистая психология: сначала на такого свидетеля кричат, потом предлагают давать показания, после дают подписать и торопят.

Если свидетель размазня, он подписывает почти не глядя, а иногда достаточно и двух слов, чтобы полностью изменить смысл показаний.

У меня был случай, когда на парня сначала кричали, потом он не прочитал толком протокол, и вместо «Серёги нет, он убит» в протоколе оказалось «Серёги нет, я его убил». Согласитесь, разный смысл, ― рассказал кировский адвокат Валерий Рылов.

По его мнению, опасений из-за такой проверки нет ни у прокуратуры, ни у следкома, так как обе стороны заранее знают результат:

— Придет проверяющий, посмеются, и ответ будет, что факты угроз и давления не подтвердились. Чтобы попасть под статью о превышении полномочий, следователь должен применять физическое насилие, а этим занимаются опера. К следователю приводят уже «готового» свидетеля, — считает Рылов.

Юрист «Команды 29» Евгений Смирнов добавил еще одну причину незаинтересованности надзорного ведомства:

― Прокуратура перед передачей дела в суд проверяет его, осуществляет надзор за уголовным делом, утверждает обвинительное заключение. То есть она за это дело ответственна, потому что она его пропустила. Они скованы этим решением, им невыгодно реагировать — придется сказать, что весь предыдущий надзор был неэффективным.

Юрист Носков добавляет, что факт давления сложно доказать.

— Провести проверку — не проблема, проблема ― как эта проверка сможет установить давление, если нет свидетелей, телесных повреждений, а подписи свидетеля стоят в протоколе. Формулировки «он мне сказал, я испугался и дал ложные показания» [не работают]. На практике доказать [давление] почти нереально, — считает он.

Курьянов и Смирнов рассказывают, что заявления о давлении суд оценивает почти всегда одинаково.

― Подсудимый говорит, например, что раньше давал признательные показания, но они добыты путем принуждения и иных незаконных действий. «Подавали заявление? ― Да, решено отказать в возбуждении уголовного дела. ― Все, вопрос исчерпан», ― рассказывает Курьянов.

— Если обращений по поводу давления до суда не было, ― продолжает он, ― суд пишет стандартную формулировку: «К показаниям обвиняемого, что его били, пытали, заставляли, отнестись критически и рассматривать это как средство уйти от уголовной ответственности». Если суд не проводил проверку по заявлениям о давлении, то в приговоре судья должен отразить, каким показаниям свидетеля он доверяет больше и почему, — уточнил Евгений Смирнов.

Как свидетеля подталкивают к «нужным» показаниям

Правозащитники приводят в своих рассказах одну и ту же схему, по которой можно заставить свидетеля обвинения дать нужные показания. По словам Смирнова, человека «просто ловят на не совсем законном поступке»:

— Говорят: выбирай, либо показания, которые нам нужны, либо возбуждение в отношении тебя уголовного дела. И люди часто выбирают показания. Хотя не все, конечно.

— В зависимости от того, насколько человек причастен к этой истории, ему (без адвоката, естественно) говорят: дружок, ты замечен в таком-то деле.

Выбирай, садишься рядом на скамью подсудимых и уезжаешь в СИЗО прямо сейчас со статусом подозреваемого или обвиняемого, либо подписываешь текст, который мы тебе даем в рамках допроса, и идешь домой.

Если свидетель начинает вспоминать про адвоката, следователь приводит адвоката по назначению. И все складывается опять же в нужном следователю русле, ― поясняет Курьянов.

После общения со следователями некоторые свидетели по делу юрьянских полицейских пришли в суд с адвокатами. «7×7» попросил экспертов разъяснить, насколько этот ход гарантирует человеку соблюдение всех прав.

― Конечно, с этими людьми надо общаться только в присутствии адвоката, ― убежден Валерий Рылов. ― Причем адвокат должен быть ваш, то есть приглашенный вами, а не следователем.

Дармовых адвокатов не бывает, а если их работу оплачивает полиция, то понятно, кому они обязаны. Отказаться потом от показаний, данных без защитника, сложно, там же стоит подпись человека.

Проведут проверку, и потом судья примет как достоверные те, первые показания. А про вторые напишет, что они были даны с целью облегчить положение обвиняемого.

Он советует не поддаваться на угрозы и уговоры и внимательно читать то, что дают на подпись. «И ничего не бойтесь, они сами всего боятся», ― заключает адвокат.

Сергей Носков уточняет: если свидетель говорит правду и стоит на своем, следователю крайне сложно свернуть его с этого, а если же он сам «пытается найти, как ему лучше, то тут и начинается».

― Присутствие адвоката сильно снижает шансы оказаться под давлением, ― согласен Смирнов. ― В то же время, если на человека оказывается давление и он обладает какой-то юридической грамотностью, он может сразу фиксировать все это в протоколе и писать соответствующие жалобы. Фактически он будет делать ту же самую работу, что делал бы адвокат.

По словам юриста «Команды 29», придание публичности фактам давления также играет важную роль: «Если будет опубликовано аудио или видео беседы со следователем, где есть угрозы, это будет иметь большой вес».

Пётр Курьянов в разговоре с «7×7» отметил, что присутствие адвоката на процессуальных действиях крайне важно, но привел в пример инцидент, когда это особо ничего не изменило. По его словам, зачастую человека уговаривают прийти как свидетеля буквально для подписи под двумя-тремя словами, обещая, что ничего страшного нет и в адвокате нет необходимости.

― Как только человек пересекает проходную, оказывается в кабинете следователя, события могут развиваться вообще непредсказуемо. Летом свидетель, успешный бизнесмен, пришел с адвокатом (который собаку съел на таких делах).

Тут же в кабинет заходят оперативники, следователь тут же на глазах выписывает им постановление изъять телефон у свидетеля, так как имеется информация [о преступлении]. Адвокат, естественно, начал говорить какие-то слова, что не в таком порядке это делается…

Оперативники просто-напросто физически отстранили адвоката в сторону и потребовали у свидетеля телефон. Человек на растерялся, понял, что ситуация патовая, выхватил телефон, — и прямо в кабинете, не задумываясь, переломил его пополам и выкинул в окно, ― смеется координатор «Руси сидящей».

― А в телефоне не сведения о преступлениях, там весь его бизнес — как его отдать, если бизнес очень любят отнимать? Бизнесмен этот, кстати, так и остался в статусе свидетеля.

Ирина Шабалина, «7х7»

Источник: https://7x7-journal.ru/articles/2018/09/13/v-sude-nad-policejskimi-v-kirovskoj-oblasti-svideteli-zayavili-o-davlenii-sledovatelej-kak-dolzhny-byli-otreagirovat-sud-i-prokuratura-i-chto-oni-sdelali-na-samom-dele

Публичная жалоба на давление следствия – лучшая защита свидетеля

Можно ли в суде доказать то, что показания были даны под давлением?

Нет в мире ни одной юридической системы, которая была бы идеальна в том смысле, что там никогда бы не привлекали невиновного к ответственности. И я абсолютно точно знаю, что сидят люди, невиновные в совершении тех преступлений, в которых их обвиняют, и в Соединенных Штатах, и в Германии.

И во Франции, и в любой другой стране, какую вы ни назовите, есть такие люди. К сожалению, система юридическая – она несовершенна: люди судят других людей, и вот вам как бы уже заведомая порочность этой системы.

Что касается заведомо ложных показаний, действительно, есть ответственность за это деяние.

Уголовные дела за дачу заведомо ложных показаний возбуждаются нечасто по разным причинам, в том числе считается, что с этим нечего возиться, что и так судимых достаточно. Дал человек ложные показания, потом осознал, отказался.

Короче говоря, действительно, если тяжкий вред какой-то особый не причинен, то стараются дела не возбуждать.

Кроме того, в статье 37 Уголовного кодекса есть примечание, в котором указано, что если человек отказался от своих показаний, в том числе, кстати говоря, которые у него вынужденно вырвали, что называется, то он от этой уголовной ответственности и освобождается. Поэтому дел немного. Но давление на свидетеля оказывается следователями, и в первую очередь недобросовестными следователями, такие есть и пытаются, что называется, при отсутствии доказательств их выдумать, надавить, и так далее..

Но я хотел сказать еще об одном моменте. У нас есть уголовная ответственность свидетелей, есть уголовная ответственность следователей. И в частности есть статья 302, которая устанавливает уголовную ответственность за принуждение к даче вот этих самых ложных показаний.

Дел, увы, как и по предыдущей статье, немного, но они есть. И, кстати говоря, не только по этой статье в отношении следователей недобросовестных возбуждаются уголовные дела, как минимум, они отстраняются, увольняются от работы, а довольно приличная их часть и отправляется на лишение свободы.

И за превышение должностных полномочий, и за халатность, и за многое другое.

Вообще я хочу сказать,  у нас довольно много людей из бывших сотрудников правоохранительных органов отбывают уголовное наказание. Есть специальные места лишения свободы для них, и там их, в общем-то, я скажу, немало.

Если следствие оказывает на свидетеля давление, какой совет тут дать?

При простоте вопроса, он на самом деле совершенно не простой. Потому что действительно, все мы не без греха.  Но не любого вызывают, чтобы он дал показания против того-то. Человек либо каким-то образом связан с обвиняемым, может быть, отчасти связан с тем делом, в котором обвиняют того человека. Это все не на пустом месте делается, это надо понимать.

И, конечно же, выгораживая себя, человек идет на поводу у такого следователя и дает показания ложные.Но вот я могу сказать, что бывают ситуации, когда в данный конкретный момент как бы приходится, придется солгать. Но я еще раз повторяю, что есть примечания к этой статье – если эти показания даны под давлением, вы в любой момент может официально от них отказаться. И ничего за это не будет.

Это примечание к этой статье, это – первое.

Второе. Если боятся люди отказаться от недостоверных показаний, боятся преследования, есть различные способы воздействия на таких следователей. И у нас есть в том числе так называемые организации «сопротивления» в хорошем смысле слова, не подумайте, что это какие-то подпольные организации.

Имеется в виду вот в отношении свидетелей, которым угрожают.  Есть ряд других организаций, есть адвокаты, то же Маркарьян. Вот надо обращаться к ним и выстраивать собственную линию защиты от таких недобросовестных следователей.

И при надлежащей правовой оценке, при грамотном подходе, я вас уверяю, если человек уверен в своей правоте, уверен, что вот он не хочет давать этих показаний, и хоть страх есть, но если грамотно выработать позицию правовую, то ничего не угрожает.

На самом деле иллюзия состоит во мнении, что если я не буду жаловаться, то мне ничего и не будет. Наоборот. Если вы начнете жаловаться, и об этом станет известно, публичность – это лучший защитник.

Как только становится известно, в том числе специальным органам и прокуратуре, и общественным организациям, и сейчас есть Интернет вообще-то, и становится известно о недобросовестном поведении того или иного следователя, – то это как раз лучшая гарантия безопасности.

09.06.2017

Игорь Мацкевич

Источник: https://www.zakonia.ru/blog/publichnaja-zhaloba-na-davlenie-sledstvija-luchshaja-zaschita-svidetelja

Вс запретит осуждать людей на основе только признательных показаний

Можно ли в суде доказать то, что показания были даны под давлением?

Верховный суд России намерен напомнить всем судьям страны прописную истину: признание вовсе не “царица доказательств”. Даже если человек слезно клянется, что виноват, этого мало – надо во всем разобраться, взвесить остальные доказательства.

Вчера пленум Верховного суда России обсудил проект постановления “О судебном приговоре”. Одна из важных новаций: судьям по сути запретят переписывать обвинительное заключение. Приговор должен писаться с чистого листа. Так что если кто из судей и грешил копированием текста из одного документа в другой, от привычек придется отказаться.

РГ + Россия 24: ВС запретил аресты бизнесменов по экономическим делам

Как отметил советник Федеральной палаты адвокатов Сергей Насонов, в проекте постановления пленума Верховный суд России указывает на недопустимость изложения в приговоре показаний допрошенных по уголовному делу лиц, выводов экспертов и других сведений в точности так, как они отражены в обвинительном заключении или ранее вынесенном судебном решении.

Из приговора должно быть видно, что все это внимательно заслушивалось и изучалось судом, а не слепо копировалось из одного документа в другой.

– Такое переписывание обессмысливает все судебное разбирательство, свидетельствует об отказе суда от оценки исследованных доказательств, – говорит Сергей Насонов. – Очевидно, что в результате такого переписывания может появиться лишь обвинительный приговор.

В напоминании, что нельзя верить одним только признаниям обвиняемого, теоретически нет особой новизны. Но крайне важно, что Верховный суд России в официальных разъяснениях донесет эту мысль до каждого судьи.

Верховный суд России напомнит всем судьям прописную истину: признание вовсе не “царица доказательств”

“Признание подсудимым своей вины, если оно не подтверждено совокупностью других собранных по делу доказательств, не может служить основанием для постановления обвинительного приговора”, – говорится в проекте.

Когда человек берет вину на себя, это не всегда правда и раскаяние. Возможно, его вынудили признаться. Или он хочет кого-то выгородить. Но суду нужна истина. Поэтому нельзя верить на слово даже явке с повинной. Следствие должно собрать железные доказательства вины. Иногда это бывает сложно, но такова работа следствия.

А суды должны выносить мотивированные решения, то есть объяснять, почему верят тому и не верят другому.

“В силу принципа презумпции невиновности обвинительный приговор не может быть основан на предположениях, а все неустранимые сомнения в доказанности обвинения, в том числе отдельных его составляющих (формы вины, степени и характера участия в совершении преступления, смягчающих и отягчающих наказание обстоятельств), толкуются в пользу подсудимого”, говорится в проекте постановления.

– Нередко мотивировка заменяется приведением в приговоре длинного списка названий документов, содержащихся в уголовном деле, в т.ч. вообще не имеющих никакого доказательственного значения, – говорит Сергей Насонов.

– Поэтому проект постановления указывает, что “суд в описательно-мотивировочной части приговора не вправе ограничиться перечислением доказательств или указанием на протоколы процессуальных действий и иные документы, в которых они отражены, а должен раскрыть их основное содержание”.

Верховный суд запретил лишать прав водителей, не заметивших аварию

Проще говоря: нужны подробности. Если в приговоре будет только список экспертиз, а также фамилий опрошенных свидетелей, это еще ни о чем не говорит. Что это за экспертиза? Кем она проведена? На какие вопросы ответила? Что она доказывает? Почему ей нужно верить? Все это надо подробно прописать в приговоре.

Так же и со свидетелями. Нередко в приговорах можно прочитать нечто вроде: “вина обвиняемого доказана показаниями Иванова, Петрова, Сидорова”. Здесь любая вышестоящая инстанция должна воскликнуть: “стоп! с этого места поподробней…” Что рассказали свидетели? Кто они такие? И опять же – что доказывают их слова, почему им можно верить?

Но это далеко не все новости. Постановление подробно останавливается на ситуации, когда человек на следствии говорил одно, а на суде – другое. Такое часто бывает, когда обвиняемый встает и отказывается от показаний, объясняя, мол, били, вот и признался. Кому и чему в такой ситуации верить?

Нет сомнений, что нередко разговоры про “били, заставили, надавили” только уловка. Однако бывает и так, что человек действительно оговорил себя под давлением оперативников.

Он надеялся, что в суде липовые показания не пройдут. Мол, стоит человеку встать и сообщить о том, что с ним обошлись нехорошо, и дело примет совсем другой оборот.

Но на деле суды часто не верят таким рассказам и “в зачет” берут только показания, данные следователю.

Проект разъясняет, что если человек на следствии дал показания без участия адвоката, а потом отказался от признаний, – старые слова недействительны. Протоколы, образно говоря, можно выбросить в корзину.

Если следствие все оформило правильно и адвокат был, то все равно надо разбираться, почему человек тогда говорил одно, а сейчас другое.

“В случае изменения подсудимым показаний суд обязан выяснить причины, по которым он отказался от ранее данных при производстве предварительного расследования или судебного разбирательства показаний, тщательно проверить все показания подсудимого и оценить их достоверность, сопоставив с иными исследованными в судебном разбирательстве доказательствами”, говорится в проекте.

Принципиальный момент: обвиняемый не должен доказывать, что его били. Если такой вопрос возник, то именно правоохранители должны доказать, что пальцем не тронули человека.

Верховный суд рекомендовал не наказывать за репосты в социальных сетях

Вот дословная цитата из проекта. “Если подсудимый объясняет изменение показаний, данных им в присутствии защитника, тем, что они были получены под воздействием примененных к нему незаконных методов ведения расследования, то судом должны быть приняты достаточные и эффективные меры по проверке такого заявления подсудимого.

При этом суду следует иметь в виду, что с учетом положений части 4 статьи 235 УПК РФ бремя опровержения доводов стороны защиты о том, что показания подсудимого были получены с нарушением требований закона, лежит на прокуроре (государственном обвинителе), по ходатайству которого судом могут быть проведены необходимые судебные действия”.

По словам Сергея Насонова, правило, что лицо, заявляющее о применении незаконных методов воздействия (угрозы, пытки, жестокое обращение и т.п.) не обязано доказывать эти факты, давно закреплено в УПК.

– Однако в судебной практике данная норма закона часто применяется формально, эффективной и полной проверки заявления подсудимого не проводится, – говорит Сергей Насонов. – В лучшем случае, в судебном заседании допрашивается следователь, который, естественно, отрицает такие факты.

Именно поэтому разъяснение Верховного суда РФ о том, что эта проверка должна быть полноценной, т.е.

должна проводиться в порядке, предусмотренном статьей 144 УПК РФ, с отложением на это время судебного разбирательства, на мой взгляд, является шагом, направленным на усиление гарантий от применения пыток и жестокого обращения.

Если следователь допросил обвиняемого без адвоката, то показания суд может не принять

В проекте постановления пленум разъяснил и нюансы, которые должны включать оправдательные и обвинительные приговоры в мотивировочных и резолютивных частях. Пленум особо обращает внимание, что приговор должен излагаться в ясных и понятных выражениях.

РГ + Россия 24: ВС РФ разъяснил, как принять наследство без нотариуса

“Недопустимо использование в приговоре непринятых сокращений и слов, неприемлемых в официальных документах, а также нагромождение приговора описанием обстоятельств, не имеющих отношения к существу рассматриваемого дела”, – поясняет проект.

Также рекомендуется избегать ненужных подробных описаний способов совершения преступлений, связанных с изготовлением наркотических средств, взрывных устройств и взрывчатых веществ и т. п.

Не стоит вдаваться в излишнее описание преступлений, посягающих на половую неприкосновенность и половую свободу личности или нравственность несовершеннолетних.

Еще одно актуальное разъяснение Верховного суда говорит о том, что в случае признания полученных на основе результатов оперативно-розыскной деятельности доказательств недопустимыми содержащиеся в них данные не могут быть восполнены путем допроса сотрудников спецслужб.

– Это разъяснение создает серьезный барьер, препятствующий незаконному проведению оперативно-розыскных мероприятий, – говорит Сергей Насонов. – В противном случае, возникала возможность нейтрализации любого, даже самого грубого нарушения закона при производстве таких мероприятий.

Например, телефонные переговоры были прослушаны незаконно, но результат этого разговора можно было бы установить, допросив сотрудника, который прослушал данную аудиозапись.

При таком разъяснении Верховного суда подобные действия невозможны, судам запрещено ссылаться на такие доказательства.

Постановление будет принято в ближайшее время после доработки.

Источник: https://rg.ru/2016/11/17/vs-zapretit-osuzhdat-liudej-na-osnove-tolko-priznatelnyh-pokazanij.html

«Сыночек, подпиши все, что они скажут»

Можно ли в суде доказать то, что показания были даны под давлением?

В Пензе сторона обвинения завершила представление своих доказательств по делу о террористическом сообществе «Сеть» (рассматривается Приволжским окружным военным судом). Финал добавил новую порцию абсурда. Протоколы первых показаний одного из фигурантов — Ильи Шакурского, которые собиралась предъявить защита, прокурор использовал для доказательства вины подсудимого.

Гособвинитель Сергей Семеренко огласил протоколы двух допросов Шакурского 19 октября 2017 года, где тот рассказывает об игре в страйкбол в составе команды «Восход» и заявляет: «Целью группы не было совершение террористических актов или свержение государственного строя». Первый допрос проводился ночью. В протоколе зафиксировано, что подозреваемый из-за плохого самочувствия дальнейшие показания давать отказался.

Как расскажет Илья, днем ранее на него напали несколько мужчин — повалили на асфальт, стали избивать, потом закинули в машину, где побои сопровождались игрой в угадайку:

— Они все время повторяли вопрос: «За что задержали?» Я не понимал, за что меня могли задержать, и не знал, что на это ответить. Мне наносили удары по почкам, по затылку, требуя сообщить пароль от моего телефона. Вырвали у меня клок волос. Пароль я дал.

Шакурского привезли в здание УФСБ, где сначала им занялись опера.

«Они сказали, что я обвиняюсь в организации террористического сообщества и что лучше признаться, — сообщит Шакурский в адвокатском опросе. — Я сильно удивился и не поверил. Потом они стали говорить о тренировках в лесу и о том, что мы готовились к терактам и нападениям на сотрудников полиции. Я категорически отрицал это, старался объяснить, что мы всего лишь занимались страйкболом.

«Оперативники не хотели слышать такой ответ, поэтому я начал получать удары по затылку и спине, а также многочисленные угрозы — от изнасилования до пожизненного срока».

(продолжает) Потом зашел человек в маске, у него в руке был платок весь в крови, именно тогда я услышал фамилию Куксов [Василий Куксов, обвиняемый по делу «Сети»].

Именно тогда я понял, чьи стоны доносились из соседнего кабинета… Именно тогда я осознал, что они смогут сделать с нами, что захотят.

Один из оперативников, улыбаясь, сказал мне: «Не рассчитывай, что мы будем играть с вами по-честному».

Тем не менее под протоколом задержания Илья написал — «не согласен».

И продолжал настаивать на своей невиновности как при первом ночном допросе (проводил руководитель следственной группы Токарев), так и при втором, вечером 19 октября (его вел следователь Бобылев).

В протоколе допроса 22 октября Шакурский заявляет: «Показания давать отказываюсь, желаю воспользоваться 51-й статьей Конституции РФ».

Но уже 25 октября подает заявление с просьбой допросить его.

— Это заявление было написано непосредственно в здании УФСБ, хотя такие заявления пишутся арестованными в СИЗО, заранее, — обращает внимание суда Шакурский. — Сотрудники ФСБ вывозили меня к себе, хотя никаких следственных действий в те дни официально не проводилось. Есть свидетельские показания Фархата Абдрахманова, где он говорит, что видел меня в здании УФСБ 20 октября.

Абдрахманов, друживший с некоторыми из фигурантов, тоже иногда игравший в страйкбол, сейчас служит в армии. Свидетельские показания дал 2 июля, по видеоконференцсвязи. Фархат рассказал, что 19 октября 2017-го к нему тоже пришли с обыском, пока он сам был на работе. Родителям было сказано, чтобы сын явился в управление ФСБ. На другой день он добровольно пришел туда дать показания.

Во время допроса привели на опознание Шакурского — с синяком под глазом.

С Абдрахмановым, как он заявил, тоже сначала имели дело оперативники — никак процессуально не оформленное «общение» с ними длилось четыре-пять часов.

— Они записывали показания с моих слов, а потом следователь [Токарев] просто переписал их, вопросов он мне не задавал, — пояснял в суде Фархат.

Переписал Токарев так, что, когда результат огласили в заседании, Абдрахманов заявил, что таких показаний он не давал.

По словам Шакурского, в те два дня, между 22 и 25 октября, к нему в СИЗО приходил оперативный сотрудник Шепелев, угрозами вынудивший Илью пойти на признание вины.

Показания, отраженные в протоколе допроса 25 октября, не только кардинально расходятся с прежними показаниями Шакурского, но вообще как будто даны совершенно другим человеком.

В протоколе от 19 октября: «мы с друзьями», «мои товарищи», «идеи взаимопомощи, солидарности и братства»; «прозвища использовали, как обычная молодежь», «выезжали в лес, в понравившемся месте проводили тренировку», «использовали для имитации оружия просто палки или страйкбольные приводы», «обсуждали политику и философию».

В показаниях 25 октября: «члены сообщества», куда один вовлекает другого, «разъяснив ему террористические цели и задачи нашей группы» и «заявляет о необходимости конспиративного прибытия для встречи с другими лидерами».

Не лесные походы, а «мероприятия по подготовке смены власти», проводимые в местах, «скрытых от общего обозрения», «целью которых является подготовка группы к проведению активных мероприятий по свержению действующего государственного строя». Не беготня с палками, а «отработка тактики ведения боя с использованием огнестрельного оружия».

Не прозвища, а «клички, присвоенные в конспиративных целях». И разговоры уже не философские, а «о необходимости насильственного захвата власти в России путем совершения взрывов ».

— Уважаемый суд, все эти формулировки — не мои, а следователя Токарева. Я вообще не мог таким языком говорить, — призывает Илья увидеть очевидное.

— Вот 19 октября следователь Бобылев отразил все правильно, дословно, как я объяснял. А в дальнейшем мои показания уже писались Токаревым и находились в голове только у Токарева.

— Я не знаю, что в голове у Токарева, — недовольно бурчит гособвинитель. — Вот подписи ваши здесь, вот это ваши слова — «данные показания даны мной добровольно, без оказания психического и физического давления»?

— А не кажется странным, что в первых показаниях нет такой приписки, а дальше зачем-то понадобилось каждый раз это заявлять? — спрашивает Шакурский. — Мне постоянно угрожали насилием, которое будет применяться ко мне в СИЗО, если я не буду давать признательные показания, если не буду давать показания на Дмитрия Пчелинцева, которого было необходимо задержать.

Илья Шакурский. Мемориал

Угрозы как будто не сильно впечатляют судью, он интересуется: а насилие-то применялось? Илья рассказывает, что перед каждым допросом его сначала отводили в кабинет к операм, которые его били, втолковывая, что именно нужно будет говорить.

— Допросы проводились в присутствии вашего адвоката? — спрашивает прокурор.

— Да, — подтверждает Илья. — Тогда моим защитником был адвокат Григорян, который больше со мной не работает. Я отказался от всех показаний, данных с его участием в период с 25 октября 2017 года до 16 февраля 2018-го.

Как поясняет Шакурский, он рассказывал Михаилу Григоряну об оказываемом давлении и применении насилия, просил привлечь внимание правозащитников и СМИ.

Но тот ничего не сделал и, несмотря на то, что Илья настаивал на своей невиновности, склонял к признаниям, сформулированным сотрудниками ФСБ, — убеждая, что в противном случае ему будет вменена более тяжелая, первая часть статьи 205.

4 (организация террористического сообщества, а не только участие, предусмотренное частью 2).

На пару со следователем Токаревым адвокату Григоряну удалось тогда уговорить маму Шакурского, Елену Богатову, «повлиять на сына».

Голос Ильи дрожит, когда он вспоминает о том, как мама, бросившись на колени, плакала и молила его: «Сыночек, подпиши, подпиши все, что они скажут!»

Договор с Григоряном расторгнут после того, как тот дал несколько интервью — в том числе НТВ, где заявлял о доказанности вины своего подзащитного и говорил, что Шакурский стал участником террористического сообщества, действовавшего по инструкциям, поступившим «из недр спецслужб, естественно, не наших».

Мама Ильи, Елена Богатова, пожаловалась на Григоряна в областную адвокатскую палату, которая вынесла ему замечание, признав, что он нарушил 18 положений закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре», Кодекса адвокатской этики, рекомендаций совета ФПА по взаимодействию со СМИ и Правил поведения адвокатов в интернете.

С февраля прошлого года в защиту Шакурского вступил адвокат Анатолий Вахтеров, а затем и адвокат Сергей Моргунов. 12 февраля в адвокатском опросе Илья рассказал о пытках.

«Меня закрыли в помещении, где было много коек, сказали сесть и не двигаться. Через некоторое время зашли три человека в масках, сказали повернуться к стене и снять верхнюю одежду. В этот момент мелькнула мысль: «Меня убьют». Мне сказали, не поднимая голову, сесть на лавку. Завязали глаза, руки и заткнули рот носком.

Потом я подумал, что они хотят оставить мои отпечатки пальцев на чем-либо. Но потом на большие пальцы на ногах мне прицепили какие-то проводки. Я почувствовал первый заряд тока, от которого я не мог сдержать стона и дрожи. Они повторяли эту процедуру, пока я не пообещал говорить то, что они мне скажут.

С тех пор я забыл слово «нет» и говорил все, что мне говорили оперативники».

Прокурор Сергей Семеренко оглашает материалы выборочно. В его топ-листе нет документов, где говорится об истязаниях, неправомерных действиях следователя, возражениях адвокатов Вахтерова и Моргунова.

Тихим мягким голосом прокурор Семеренко продолжает оглашать выпытанные признательные показания — октябрь, ноябрь 2017-го, январь и февраль 2018-го… Выслушав каждое из них, Шакурский заявляет, что они не достоверны, даны под давлением, он их не подтверждает.

— Вас на протяжении всего этого времени, так сказать, пытали? — то ли любопытствует, то ли пытается иронизировать прокурор.

— Нет. Мне хватило одного раза, — отвечает Шакурский.

Прокурор как будто не понимает, снова цитирует:

— Протокол от 16 февраля 2018 года… «Я подтверждаю ранее данные мною в процессе допросов в качестве подозреваемого и обвиняемого показания, заявляю, что они являются правдивыми и достоверными». Ваши слова?

— Перед этим допросом ко мне сначала приходили оперативники и рассказали, что Дмитрий Пчелинцев, ранее заявивший о пытках и отказавшийся от показаний, снова дает признательные показания. Я понял, что его снова пытали.

«И ко мне приходил следователь Токарев, который говорил, что мной не довольны оперативники. Я ему задавал вопрос — меня снова будут пытать? Он кивнул в ответ».

Прокурор читает дальше.

И, кажется, испытывает некоторую неловкость от того, что приходится по кругу воспроизводить одно и то же — пробегает в ускоренном темпе повторяющиеся из раза в раз куски одних и тех же текстов.

Обвиняемые по делу — и Пчелинцев, и Сагынбаев, и Шакурский — уже заявляли в заседаниях, что показания попросту копировались следователем с допросов той поры, когда они, после пыток, признавали вину.

После оглашения протокола допроса 3 ноября 2017 года Шакурский, отвечая на дежурный вопрос, подтверждает ли свои показания, замечает:

— Этот допрос в точности повторяет предыдущий, который вы до того прочитали, — от 25 октября, просто слово в слово. Следователь Токарев этот текст скопировал полностью. Именно так он и проводит допросы.

Но сказка про белого бычка продолжается. Кажется, участники заседания могли бы уже, не сверяясь с бумажками, воспроизвести тексты допросов, успев выучить наизусть. Но повторяемые фразы не заставляют уверовать в их достоверность.

К тому же — полно нестыковок. Раз за разом, например, описываются тренировки 2015 года с участием «Рыжего» (фигурант Максим Иванкин) — притом что весь этот год он служил в армии.

В одних показаниях руководящая роль приписывается «Рыжему», в других — Пчелинцеву.

Тут говорится, что Пчелинцев «неоднократно высказывался о необходимости вооруженного захвата власти в стране путем проведения террористических актов в отношении сотрудников правоохранительных органов», и Шакурский признает, что «я разделял его взгляды».

А там — что то же самое говорили уже Пчелинцев и некий «Тимофей», на пару. Вот только окончания забыли поменять — в скопированном куске сохраняется глагол в единственном числе (вышло «Тимофей» и Пчелинцев неоднократно высказывался»), а Шакурский по-прежнему разделяет «его» взгляды, а не «их».

— Оглашенные в заседании показания моего подзащитного, данные с 25 октября 2017 года по 16 февраля 2018-го, крайне противоречивы, — подвел черту адвокат Сергей Моргунов.

— И в корне противоречат тем, что он дал в качестве подозреваемого 19 октября 2017 года, где не признает вины. Собственно, сторона защиты собиралась огласить эти показания, представив суду как свое доказательство.

Но это сделал гособвинитель, не знаю уж для чего. Как дальше быть, ваша честь? И каким показаниям верить?

— Суд решит, — ответил за вашу честь прокурор.

Продолжение рассмотрения дела отложено — пока до 5 августа, в связи с болезнью Шакурского.

* Организация признана террористической и запрещена на территории РФ

Источник: https://novayagazeta.ru/articles/2019/08/01/81449-synochek-podpishi-vse-chto-oni-skazhut

Всё о кредитах
Добавить комментарий